Об отношении самих "цареубийственных кинжальщиков" к поэту - см. предыдущее сообщение Алены+. Может быть, берегли, а, может быть, и не считали достаточно серьезным для этого дела (к чему склоняются...).
Многие исследователи совершенно верно замечают то общее, что сближало Пушкина с петербургскими декабристами. Ясно, что были общие идеалы — свобода, отмена крепостного права, конституция. Ясно, что в ненависти к правительству Рылеев и Бестужев часто объясняются пушкинскими словами…
Ясно, что друзья желают скорейшего освобождения Пушкина; но при этом нельзя забывать и о дружеских, но важных спорах. Рылеев считает первые главы «Евгения Онегина» менее важным литературным событием, чем ранние поэмы Пушкина. «Не знаю, что будет Онегин далее, — писал Рылеев в Михайловское, — ...но теперь он ниже Бахчисарайского фонтана и Кавказского пленника. Я готов спорить об этом до второго пришествия... Знаю, что ты не жалуешь мои Думы, несмотря на то я просил Пущина и их переслать тебе. Чувствую сам, что некоторые так слабы, что не следовало бы их печатать в полном собрании. Но зато убежден душевно, что «Ермак», «Матвеев», «Волынской», «Годунов» и им подобные хороши и могут быть полезны не для одних детей».
...Пушкин ответил Рылееву не сразу. Сначала этот ответ мы видим в письме к В. А. Жуковскому, который, конечно, по-другому, чем Рылеев, но тоже попрекнул Пушкина недостатком четкой цели в его сочинениях. Пушкин: «Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? Вот на! Цель поэзии — поэзия, как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а все невпопад».
Через несколько месяцев, всего за 15 дней до декабрьского восстания, Пушкин писал Александру Бестужеву: «Кланяюсь планщику Рылееву... но я, право, более люблю стихи без плана, чем план без стихов. Желаю вам, друзья мои, здравия и вдохновения».
Казалось бы, спор чисто литературный — дело вкуса! Но Рылеев и Бестужев явно воспитывали Пушкина, желая укрепить его в своей декабристской вере («Будь поэт и гражданин», — пишет ему Рылеев).
А Пушкин — и соглашается и упрямится. «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник» — романтические поэмы, гордые и свободные: несколько упрощая сложный идейный спор, скажем, что Рылеев и Бестужев находили такие сочинения более близкими своим идеалам, «Онегин» же — «бытописательство», и прямого свободного призыва, кажется, не видно...
Этот спор — согласие, это притяжение — отталкивание замечательных людей 1820-х годов требует тонкого, деликатного подхода чуть «пережать» — и Пушкин выглядит абсолютно согласным с декабристами, и непонятно, он ли это написал только что Чаадаеву:
Чедаев, помнишь ли былое?
Давно ль с восторгом молодым
Я мыслил имя роковое
Предать развалинам иным?
Но в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень, и тишина,
И, в умиленье вдохновенном,
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена.2
Пушкин всегда за свободу, но меняет мысли насчет ведущих к ней путей: когда-то — «Кинжалом», позже — «Онегиным», «Борисом Годуновым»...
Но стоит взять крен в другую сторону, и можно потерять несомненные декабристские идеалы Пушкина, забыть его гнев, эпиграммы 1824—25 годов, от которых должны «затрещать набережные» (подразумевались особняки высшей знати на петербургских набережных).
Противоречие? Разумеется...
Но что ж поделать, если Пушкин вместе с Рылеевым, Пущиным — и не совсем вместе... Как они, гневен на царей — и вдруг осенью 1825 года пишет про Александра I:
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал Лицей...
Положим, эти стихи тогда не были опубликованы, но их должны были вскоре узнать: «простим неправое гоненье» — это формула, немало отличающаяся от рылеевско-пущинского «не простим...» (готовятся к цареубийству, новому «12 марта»).
znanie-sila.ru/people/issue_43.html
English
Arabic
French
Spanish
Portuguese
Deutsch
Turkish
Dutch
Italiano
Русский
Romaian
Portuguese (Brazil)
Greek
