Теплоход мягко разворачивался, подходил к пристани Валаама. Солнце, все больше слабея, незаметно и неслышно катилось вниз, в седую ворчливую Ладогу. Острова становились реальнее, ощутимее, и, как это часто бывает с незнакомыми местами, приятно раздражали воображение ожиданием чего-то нового и запоминающегося. Но пока ничего такого не происходило. Теплоход мягко разворачивался, подходил к пристани, и пассажиры, столпившиеся у окна небольшого музыкального салона, лениво и недоверчиво всматривались в туманные очертания холмов, и вяло спорили, горит ли это на солнце маковка церкви или же это обман зрения, мираж. Чижка деловито и снисходительно перетасовывал карты, а его компаньон, незначительный карапузик лет семи, бурчал себе под нос какую-то глупую песенку. По палубе разгуливал Медвежок, изредка заглядывая в салон (эта его небрежность была особенно забавна мне тем, что я-то знала, кого он ищет).

Иван Н-вич (отчества я его толком не могла запомнить, а наугад назвать смущалась: Николаевич? Никанорович?) - почему-то хотелось досадить ему за то, что он москвич с легким налетом вежливого снобизма и галантной надменности - стоял у самого большого окна с видеокамерой, часто оборачивался ко мне, внимательно на меня взглядывая. Все это было и странно, и знакомо, и казалось таким уже надоевшим, что хотелось броситься в озеро и самой доплыть до ближайшего острова.

Вот уже небольшая, незатейливая пристань. Несколько фигур, одна из них, маленькая, все двигалась и металась из стороны в сторону. Кто-то присвистнул потом, благодушно: “Ишь ты, встречаешь, собачка”... Группы разделились: одна отправилась на пешеходную экскурсию, смотреть скиты, другая - на маленький теплоходик, к Спасо-Преображенскому.

Все это я давно предполагала, и придумывала, с каким чувством я ступлю на Валаам, и что я вынесу с этой далекой, сказочной и святой земли. А пока было все то же, знакомое. Игра на фортепьяно в музыкальном салоне. Масленые взгляды Котяры (так большой, пухлый кот умильно щурится на сметану, до которой ему не достать), молчаливое и пристальное, внимательное одобрение Ивана Н-вича (в душе, очарованной семиструнной своей подругой, вечный студент), робкая, зажатая влюбленность Медвежка (крепкий, неловкий юноша с мягкой, радостной улыбкой) и бахвальная горделивость Чижки (бойкий, вечно прыгающий мальчишка лет пятнадцати с павлиньей походкой, довольно милый, впрочем). Многочисленные хлопки, возгласы удивления и сытого удовольствия, великодушные советы и комплименты, исходящие из распространенного убеждения: “Ну, от скромности вы не умрете, а притворяться благородным да скромным - только цену набивать”...

У Котяры (молодого, начинающего полнеть бизнесмена) плоская, некрасивая жена с ребенком от первого брака и старший товарищ, тоже, как оказалось, важный меломан... (перед обедом, часу во втором, шли оба по палубе, старательно обходя чьи-то длинные ноги, наспех, беспорядком сооруженные стулья и круглые столы, вежливо приостановились совсем рядом, несколько иронично поклонились, приятно пробасили: “Будем восхищены еще раз услышать вашу непревзойденную игру”, две пары масленых глаз на прощание плотоядно сверкнули).

В Кижах, у церкви-елочки с двенадцатью тесными серебристыми луковками, Котяра любовно поглаживал светлую головку падчерицы, что-то ей игриво нашептывал, глаза же, обращенные на меня, лукаво и смешливо, сахарком, таяли (все еще приходила на ум встреча в трюме, в узком коридоре у номера 12, моего то есть: спускались мы оба с четвертой палубы - жена и падчерица остались играть в карты - друг за другом, по бесчисленным трапам и лестницам, я с тайным смущением и озадаченностью: куда же он направляется? Он же шел неспеша, оглядывался вопрошающе и подбадривающе. За поворотом лестницы, в трюме, я шутливо и кокетливо заметила ему, когда он остановился у своей каюты: “Вы, верно, думаете, что я вас выслеживаю? А мы ваши соседи”... Опять блеск, всплеск масленого лукавства, и мягко-зловещее обещание: “Придем вечером на ваш концерт”). А жена его ужасно некрасивая.

Теплоход зачем-то останавливался в каком-то местечке, под неуклюжим названием Мандроги (пороги, грабли, что-то от кочерги). С десяток новостроенных избушек, украшенных традиционной резьбой по дереву, неведомыми зверушками, орнаментами и петушками. Домик побольше, тоже деревянный, с крылечком (все, как полагается), но с отнюдь не традиционной надписью на фасаде “Shop” заманивал редких посетителей деревеньки, похваляясь национальными поделками (шкатулками, бусами, деревянными птичками), снабженными ценниками с туманными каракулями “у.е.”. Купались в Свири, загорали. Вода приятно освежала, пузыристые волны накатывались на берег, А Иван Н-вич, уже без своей видеокамеры, в плавках, стоял на большом камне и говорил конфиденциальным тоном: “Спасибо, что так нас выручаете... Благодаря вам наше пребывание на теплоходе хоть как-то терпимо. Что ж! Спасение утопающих - дело рук самих утопающих”...  У самой пристани разбитные скоморохи давали зажигательное представление (на траве рядом красноречиво разинула черную пасть чья-то меховая шапка). В маленьком павильончике с большими буквами над дверью “Beer” пили пиво, тут же ели горячие “pancakes”.

В Кижах было ветрено, зябко. Осмотрели избы купцов, подивились на домашнюю утварь (как некомфортно жили тогда люди!), а на прощание здоровый детина в джинсовой куртке, с разбросанными по плечам артистическими кудрями, залез на колокольню и устроил концерт: громкий, ясный перезвон разноголосых колоколов словно под мотив чего-то рок-н-ролльного...

На палубе часто так парило, что не спасали ни кокетливые шляпки, ни кепки, ни зонтики. Тогда, если до обеда или ужина было еще далеко, забегали в уютный музыкальный салончик на третьей палубе, и слушали, как я играю. Играть было легко, спокойно, лениво. Звуки лились сами собой, нежные и страстные, тревожные и умиротворенные. Слушали хорошо, глаза лениво развалившихся на мягких креслах салона людей казались осмысленными, благодарными и внимательно меня изучали. Просили играть что-нибудь “роковое”, или романсы, или “что твоей душе угодно”. Вздыхали удовлетворенно и несколько завистливо: “Да, талант... В консерваторию бы, вот только музыканты - ребята бедные”. Иван Н-вич иногда бегал целый день, искал меня по всему теплоходу, и, обнаружив где-нибудь в тени, с извечной книжкой в руке, взволнованно спрашивал: “А еще сегодня играть будете?” Чижка делал большие круги по палубе, и проходя мимо, гордо выпрямлялся, метал косой взгляд в мою сторону и невозмутимо и торжественно поднимался по трапу, стараясь не уронить своего королевского достоинства.

Экзальтированная дама из Тулы, увлекающаяся мистицизмом, подводила свою новую знакомую, маленькую, сухую даму с тонкими чертами лица и густо-черными седеющими волосами, одетую в пестрый, длинный балахон: гостью из Индии. Гостья благовольно слушала, качала в такт головой, и говорила медленно, убедительно, с сильно заметным акцентом: “Ваш игра... Понимайте, это как энергия от вас. Когда вы играйте, люди понимать красота, вы им показывать ее... И им нравиться! И это нравиться им всегда”.

Теперь, в тихий августовский вечер, теплоход неспеша подходил к Валааму. И все эти три дня на теплоходе, обеды, экскурсии, бесконечная игра в салоне,  наконец, последний концерт, после которого так основательно хлопали - все это уходило, отплывало вместе с низким солнцем за горизонт. Оставалось только одно робкое и уже радостное предчувствие чего-то такого, что было гораздо выше, важнее, что составляло смысл и цель путешествия. Валаам! Пассажиры, которые так недавно еще спорили, кричали, скандалили, ругались, пытаясь заставить капитана взять курс на этот загадочный остров (несмотря на значительное опоздание и поздний час), теперь вступали на священную земли с лицами светлыми и серьезными. Экскурсовод, молодая девушка в длинной темной юбке и платочке, энергично повела нас вверх по лесной тропе, к скитам, на ходу быстро и торопливо рассказывая... Тропа, освещенная садившимся солнцем, казалась вдвое таинственнее, высокий и густой хвойный лес по бокам - могучее, и даже обыкновенные лесные шишки, валявшиеся повсюду, внушали какой-то неземной трепет. Казалось, что в одной такой шишке заключалось все, вся мудрость бытия. Я подняла ее почти не задумываясь, но когда она пригрелась в моей руке и я сжала ее твердый шершавый шар, я почувствовала небывалую твердость и уверенность. Да, уверенность. В этой шишке, шишке с Валаама, было все, была вся жизнь вокруг и моя жизнь - такая маленькая и жалкая, с ее ничтожными страстишками и заблуждениями. И все эти часы, проведенные на теплоходе, с маслеными Котярами, дамами, напичканными дешевым мистицизмом, типичными Иванами Н-вичами с их двусмысленной навязчивостью, наивными Медвежками и Чижками, все эти часы показались мне тогда до усталого отвращения даром растраченными, потерянными, и я уже знала, что и раньше все было так же, и все останутся теми же, что в будущем не будет по-другому. Однако в шишке заключалось другое. В ней была простая, возвышенная правда и мудрость. Каждый ее ершик говорил о несложных, ясных истинах жизни, о победе добра и любви над злом и эгоизмом. Жизнь тех людей, людей с теплохода, все  мои думы, переживания и страдания показались пошлыми и серыми, а сама я досадно ограниченной своими амбициями и гордыней. Моя музыка, мой “талант”, как говорили эти люди, служила лишь еще одной удобоваримой пищей для их уже округлых желудков, улучшая их пищеварение и вызывая лишь приятные ощущения тепла, сытости и самодовольства. Моя “любовь”, та, которую я, казалось, пронесла с собой через бескрайние просторы Ладоги, Онежского озера, Свири, впечатляющие пейзажи и закаты, музыкальные салоны, обеденные залы, взгляды развратных людей, - и она показалась мне маленькой и недостойной того великого смысла, который заключен в ней. Любовь... Шишка говорила мне о том, что только теплом, светом, нежностью и самопожертвованием может быть любовь к ближнему, а когда она несет в себе обиду, отчаянье и злобу, зависть, ревность и горечь несбывшихся надежд и нереализовавшегося “Я”, то она должна также легко и бесшумно улететь в пространство, вслед за теплоходом с его так похожими друг на друга, маленькими и заблудшими каждый в своей собственной темноте и мелочности пассажирами. И многое еще говорила шишка. Когда чудесно скромным образом возвысились передо мною скиты, и что-то невыразимо тихое, светлое и несмелое охватило мою душу, когда я встретила взгляд молодого человека с теплохода, такой внимательный, скорбный и вместе с тем проникнутый величайшим состраданием, когда я робко взглянула на лица святых на едва сохранившихся росписях Спасо-Преображенского храма - везде, везде я прочла ту одну, великую и простую истину. И когда маленький экскурсионный теплоходик подходил к нашему большому, светящемуся порочными огнями теплоходу, а солнце живым, огненно-красным своим жаром окунулось в Ладогу, купола церквей зажглись, засверкали торжественным золотом самого прекрасного в мире заката. Заката на острове Валаам.

В тесном фойе, когда уже подняли сходни и озлобленный, нервный капитан кричал о том, что теплоход немедленно отправляется, столпились люди, только что вернувшиеся с экскурсии по Валааму. Все старались не шуметь, разговаривали тихо и удовлетворенно. На многих лицах я заметила след золотого закатного луча  - они тоже, тоже знают! И Медвежок, стоявший поодаль, задумавшись, едва ли понял мой внезапный, стыдливый вопрос: “Ну как, понравилось?” Он только улыбнулся в ответ, но так широко, полно и радостно, что стало не так грустно следить за удалявшимися контурами островов и верхушек деревьев. Валаам остался в душе навсегда.

1999