« Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот «избранный народ» столь же странным и сильным, как стая оводов, способная убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но в сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решаемся. Можно обругать царя и даже Бога, а попробуйте-ка еврея?! Ого-го, какой вопль и визг поднимется среди всех этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов и, особенно громко, среди «русских» писателей, ибо каждый еврей родился на свет Божий с предначертанной миссией – быть русским писателем. Так же, как я, думают, но не смеют об этом сказать сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом: «Ей-Богу, как надоело возиться с их болячками!» (…) Мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей… Никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не оттого ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа... И пусть будет так. Твёрже, чем в завтрашний день, верю в великое, мировое, загадочное предначертание моей страны и в числе всех ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Но я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И, чтобы доказать тебе, что мой взгляд правилен, я тебе приведу тридцать девять пунктов. Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему голову, сказал: «Извините!», – побежал в угол мастерской и стал ссать на обои; и когда клиент его коченел от изумления, фигура спокойно объяснила: «Ничего-с, все равно завтра переезжаем-с». Таким цирюльником во всех веках был жид со своим Сионом, за которым он всегда бежит, как голодная кляча за куском сена, повешенным впереди ее оглобель... И что бы ни надевал жид на себя: ермолку, пейсы, лапсердак или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм или атеизм и ницшеанство, – бесповоротная оскорбленная брезгливость к «гою» (свинья, собака, гой, верблюд, осел, менструирующая женщина – вот «не чистое» по нисходящим ступеням, по талмуду) или ловкая философическая теория о «всечеловеке», «всебоге», «вседушии». И потому каждый еврей ничем не связан со мной: ни землей, которую я люблю, ни языком, ни природой, ни историей, ни типом, ни кровью, ни любовью, ни ненавистью. Если мы, все люди – хозяева земли, то еврей – всегдашний гость… Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! И ни умиления, ни признательности ждать нечего от еврея. (…) Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем – русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, умному, щедрому, нежному душой, но чересчур сердечному человеку привяжется истеричная бл..., найденная на улице, по привычке ставшая давней любовницей. И держится около него воплями, угрозами скандалов, угрозой травиться, шантажом, анонимными письмами, а главное, жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности. И самое верное средство – это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении».